Подписаться на рассылку

Вы можете подписаться на нашу рассылку, заполнив необходимые поля снизу. Будьте в курсе всех новых мероприятий и новостей.

Серебряный век Галины Безруковой

Серебряный век Галины Безруковой

Все, кто знали при жизни Галину Безрукову и дружили с ней, конечно, отдавали себе отчет в том, насколько неординарной была она. А уж после ее трагической смерти на самом взлете – в 50 лет – многие совсем по-иному посмотрели на ее творчество, отмечая ее явный поэтический талант как дар Божий, который дается свыше и далеко не всем.

Мне довелось работать с Галиной Аркадьевной на пике ее журналистской карьеры. Она –  маститый журналист областной молодежной газеты «Смена». Я – сначала юнкор, а потом делающий только самые первые шаги корреспондент. Погруженная вглубь себя, вечно задумчивая, вроде бы с грустинкой, но тем не менее излучающая позитив; обладающая особой красотой, стильная женщина с всегда уложенными волосами и... с «Беломором» в руке и в ауре колец седого дыма, она просто не могла не приковать внимание к себе. А она вдруг обратила внимание на меня и взяла под свою негласную опеку и плотное покровительство, да еще и стала протежировать мне во всех журналистских поручениях. Я недолго работала с ней, с 1986 по 1988 год, но это был один из самых интересных периодов для меня. Но сейчас речь не об этом.

Судьба отмерила Галине Безруковой ровно половину века – на то, чтобы найти себя и реализоваться. Она использовала это время по максимуму, стала известным журналистом и не мыслила себя без этой суетной работы, она писала прекрасные стихи и не считала это своим призванием. А еще она была любящей и любимой мамой. Дочку свою, Асю, обожала, даже псевдоним себе взяла: Г. Асина.

Сегодня Анастасия Безрукова – в гостях у нашей редакции, чтобы рассказать о своей маме то, о чем, возможно, мы и не подозреваем. Ведь мы видели Галину Аркадьевну только на работе, а что было там, за порогом дома, и что творилось в ее душе, наверняка знает наша собеседница. Да и повод у нас есть. 23 октября мы будем отмечать 70-летие со дня рождения нашей дорогой коллеги Галины Безруковой, а 29 апреля исполнится ровно 20 лет, как ее нет с нами.

– Ася, скажи, пожалуйста, если бы твоя мама была жива, о чем бы ты хотела ее спросить, что она тебе не дорассказала?

– Знаешь, часто сама себе задаю этот вопрос. Не раз я просила Бога, чтобы мама приснилась и чтобы я спросила у нее, правильно ли поступаю, а точнее – что я делаю не так. Мне очень не хватает ее на данный момент, да еще и просто потому, что по характеру мы совершенно разные. Она – сдержанная, а я – фонтан эмоций. 

– Ты в основном говоришь про маму в настоящем времени...

– Про нее вообще невозможно говорить в прошедшем времени, но дело не в этом. Я глубоко признательна ее друзьям и коллегам за то, что они помнят ее. Каждый год проходят вечера памяти, и они собирают людей, которые рассказывают про нее и тоже часто говорят о ней в настоящем времени. Это дорогого стоит.

– Все вспоминают Галину Безрукову только с хорошей стороны, и по-иному к ней относиться было нельзя. Она отдавала людям такое добро, что и ей хотелось отдавать тем же. Таких людей немного...

– Да, она была очень лояльна ко всем, и про добро ты права. Но вот только к дочери она относилась с большой требовательностью. Спуска мне в учебе не давала и драла по семь шкур за неправильно написанное сочинение. Такой вы маму не знали. Но я очень благодарна ей за эти уроки.

– Понятно. А какие вообще у вас были друг с другом отношения?

– Доверительные, но своеобразные. Она частенько рассказывала мне, что происходило в «Смене», у знакомых, а вот я-то очень редко делилась с ней своими делами.

– А скажи, ты же ведь знала: она сама считала себя больше журналистом или поэтом?

– Она вообще не считала себя поэтом...

– То есть так, прямо кардинально...

– Да. И самое интересное, что в семье тоже так считали. Ее отец, мой дед, писал стихи, прозу; бабушка тоже была не обделена талантами. Так что к поэзии Галины Аркадьевны относились, в общем-то, без каких-то особенных бурных эмоций.

– А как она создавала стихи? Ты-то видела, была свидетелем? Вот она берет ручку, белый лист, садится у окна, думает, ждет вдохновения, что-то начинает писать.

– Что ты! Все вообще не так! Обрывки бумаги, которые случайно попали ее под руку, –  ее белые листы. Вот она идет по улице, видит закат, окрашенные лучами заходящего солнца облака, блики воды в реке – вынула из сумки карандаш, рабочий блокнот  и начинает чиркать, или домой придет и, например, на обороте моей школьной тетради (которая ей случайно под руку подвернулась) может написать целое стихотворение. Стихи для нее были словно... дневник, который она вела. Вот почему у нее и строчки такие простые, искренние, без витиеватостей, они все лились у нее из глубины души.  После маминой смерти ее друзья решили выпустить книгу неопубликованных стихов, и на меня была возложена миссия разобрать мамин архив и отобрать стихи для сборника. И книжка получилась  хорошая. Но совсем недавно наткнулась на критику в свой адрес. В том смысле, что сама Галина Безрукова не разрешила бы некоторые из этих стихов  печатать – мол, они были несовершенны. Но далеко не секрет, что, бывает, и рифма, и все остальное просто идеально, а внутри стихотворения – пустота.  А  лирику Безруковой любят не за правильность рифм и размера, а за то, что там, внутри, – живое слово, глубина, хотя она, как мне кажется, бездонна.

А еще мне этой книжкой хотелось сломать стереотипы.  Ведь многие, анализируя сборники стихов «Расклейщица афиш» и «Светелка», резюмировали: вот, автор – одинокая, несчастная женщина, поэтому столько пессимизма и трагического в ее лирике, и так далее. А я, когда архив мамин открыла и вчиталась в строчки, которые она не показывала никому, лишний раз убедилась: вот же она – другая, настоящая, с юмором, иронией, эпатажем, заводная, яркая. Поэтому мне очень захотелось, чтобы эти произведения были напечатаны, в том числе и потому, что они представляют автора с другой стороны.

– Ася, скажи, а были среди стихов Галины Аркадьевны предвестники смерти, чувствовала она что-то?

– Да, для многих было потрясением, когда на похоронах Галины Безруковой Марина Мотузка вдруг прочла ее стихотворение «Ничейная птица». А там были такие строки: «А если Господь и обронит меня, как ненужный листок, снега и дожди похоронят и даже поплачут чуток». Тогда весна была теплой и солнечной, но в день, когда мы прощались с мамой, начались снег и дождь.

И еще. Когда я перелопачивала архив, то наткнулась еще на такие строчки: «Видишь – руки мои побелели и колотит меня на ветру. Может быть, я в таком же апреле, как береза, вздохну и умру». Вот она смерть в апреле себе и напророчила... Такая она была.

–  Какая? Ты же ее знала ближе всех?

– Ее, например, никогда не трогала суета вокруг. Она существовала в своем мире. И когда я прибегала к ней и начинала о чем-то, как мне казалось, очень важном восторженно рассказывать,  бурно жестикулируя, то она так спокойно наблюдала за мной, а потом так же спокойно  говорила мне: «Аська, ты – сумасшедшая, это все так не важно, это все такая ерунда». И еще раз, отвечая на один из твоих вопросов: она всегда считала себя в первую очередь  журналистом. Больше всего ей нравилось писать про людей искусства, потому что она и сама была таким человеком. Она же по образованию художник, окончила Загорский промышленно-художественный техникум (специальность – художник по росписи деревянной игрушки). И к этим народным промыслам она лелеяла особую любовь. У нас в доме всегда были матрешки, свистульки, какие-то резные поделки. Настоящим событием для мамы всегда были дни открытия выставок. Как открывается выставка Варламова, Федорова, Камардиных – она сразу вся светится. Вообще в маме уживались одновременно и журналист, и поэт, и художник. Вот почему она так тонко чувствовала природу, она с ней была на «ты».

– А кого из поэтов она ценила?

– Точно Пушкина и Окуджаву. Когда 12 июня 1997 года Окуджава умер, я впервые увидела, как плачет мать. Меня это потрясло. Еще она очень любила поэтесс Серебряного века Ахматову и Цветаеву, и мне кажется, где-то ассоциировала себя с ними. И то, что она предпочитала курить  папиросы, а не сигареты, так это вовсе не из-за недостатка денег, как пытались преподнести некоторые: это была ее «фишка», черта ее стиля, которая сближала ее с любимыми поэтессами.

– Кто входил в круг ее самых близких людей?

– У нее было много приятелей, близких знакомых, самого разного возраста и социального статуса. Но, пожалуй, самыми близкими, настоящими друзьями были поэтесса Мила Прозорова и художник Владимир Варламов. Причем с Варламовым они были похожи по своей сути, как близнецы. Мама дружила со всеми «сменовцами». Вообще именно эта газета «Смена» была ее миром, без которого она и не мыслила жизни, она жила целиком и полностью ее жизнью, разделяя горе и радости. Так же дорого ей было и старинное здание на перекрестке бульвара Радищева и Студенческого переулка, в котором находилась редакция и где от начала и до конца своей карьеры она и проработала.

– И как раз незадолго до смерти Галины Безруковой газета «Смена» прекратила свое существование…

– Да. «Смена» развалилась. В начале 1999-го 6 января всех журналистов вызвали к руководителю и сказали о том, что газета закрывается, каждому дали по коробке конфет. Точка. В этот день я второй раз видала, как мама плачет, я спросила – почему? Она ответила: «Ты не понимаешь. Для меня «Смена» – это было все!»

Беседовала Нина МЕТЛИНА

 

Адрес редакции: 170100, Тверь, Вагжановский пер., д. 9 офис 311
Тел./факс: (4822) 57-00-70, тел./факс: (4822) 41-95-18
Мы в соц сетях:
Яндекс.Метрика